blog gazeta
К вопросу о современной крымскотатарской хореографии
Как многие заметили, в сети завирусился тренд, в котором национальные ансамбли исполняют народные танцы под американский рэп. Всё началось с грузинского ролика, затем к нему присоединились узбеки, армяне, а теперь — и крымские татары. Видео нашего ансамбля «Атеш» уже собрало достойный миллион просмотров.
И на первый взгляд кажется, что суть тренда в неожиданном сочетании традиционной хореографии и современной музыки. Но если обратиться к первоисточнику, можно заметить, что главный акцент в нем сделан на узнаваемость. А это уже интереснее.
Такой формат оказался хорошим тестом на состояние танцевальной традиции. Если при замене музыкального сопровождения хореография остается узнаваемой — она обладает собственной пластической системой. Именно поэтому так убедителен грузинский ролик. Уже с первых секунд становится понятно кто перед нами, прочитываются ритмика, характер движений и силуэт. Более того, партии танцев оказываются созвучны ландшафту, архитектуре и самому укладу жизни грузинского народа.
Их культура продолжает говорить на своем языке независимо от контекста. Тогда как крымскотатарский современный сценический танец в нем растворяется. И здесь речь идет не о конкретном ансамбле, а о явлении.
Последние три десятилетия наше искусство буквально возрождалось из пепла. Пока исследователи по крупицам восстанавливали утраченные традиции, танцевальные коллективы работали с тем, что сохранилось, а пробелы естественным образом заполняли элементами кавказской, балканской, турецкой и других тюркских культур. Это был закономерный и во многом необходимый этап выживания, но мы его так и не смогли перерасти.
Поэтому сегодня наш сценический танец имеет довольно универсальный «восточный» язык вместо того, чтобы начать говорить на собственном. Возможно, именно поэтому он так отзывается массовому зрителю: в нем есть точеный кавказский силуэт, казано-татарская визуальная стилистика, горская экспрессия мужских партий и понятная сценическая драматургия. При этом сама постановка может быть профессиональной, зрелищной и технически безупречной, но иметь в себе лишь пару крымскотатарских элементов.
Народный танец — это не просто набор красивых движений. В нем отражается характер народа, его образа жизни, исторического опыта и даже природной среды, в которой формировалась культура.
Особенно заметно это в мужском образе, который зачастую наследует воинскую традицию. Кавказский танец вырос из пластики горца, что строится вокруг ближнего боя: резкие выпады, взрывная динамика, демонстрация физической силы, готовность к поединку. Тогда как наша военная традиция была иной — в ее основе не горная пехота, а конница. Крымский воин прежде всего всадник и лучник, чье главное оружие не физический натиск, а скорость, манёвр, точность и самообладание. Он побеждает не грубой силой, а расчётом.
Именно поэтому мужская пластика старой крымскотатарской традиции отличается лёгкостью, непрерывностью движения и удивительной экономностью жеста. В ней нет демонстративной агрессии, но есть осторожность. Нет резких и громких выпадов, стремления эффектно выхватить пычак из ножен или подчеркнуть воинственность. Все мужские движения выверены и демонстрируют полное владение телом – от характерных подвижных плечей и до невесомости каждого прыжка. Грош цена тому всаднику, чей прыжок с коня был слышен за версту.
Не менее показателен и женский образ. В последнее время, мы привыкли видеть на сцене вытянутые силуэты, холодную сдержанность и почти лебединую пластику, но это не имеет ничего общего с крымскотатарской эстетикой.
Наша грация рождается не из точеного образа, а из легкости, эмоциональности и широты движений — созвучной природе и ритму крымской жизни. Тут важно заметить, что в основе народного женского костюма не конусообразные платья в пол, а чабувлы антер с клиньями, что расширяют линию бедер и прямоугольником доходят до лодыжки. Это задает совершенно иную пластику тела и походку. И разумеется, такой визуал дополняет и характер женской хореографии, что соединяет в себе благородную скромность с открытостью и порой даже озорством. Именно эти черты, как культуролог, я вижу в традиционной хореографии, и они буквально противоположны к тому что мы наследуем сегодня.
Даже парный танец, что появился у нас лишь в XX веке, строится на игре интереса и осторожности, а не завоевания. Достаточно посмотреть ранние выступления дуэта Мунира Аблаева и Джемиле Османовой.
Если же вдаваться в, казалось бы, банальные детали, то и столь модный белый цвет не просто неприсущ, а скорее диковинен для крымскотатарского костюма. Внутри нашей культуры белые одежды носили пожилые люди, совершившие хадж, в то время как во многих христианских этот цвет считается праздничным. Важно ли это в XXI веке? Важно, ведь когда подобные элементы незаметно переходят в современный крымскотатарский сценический образ, они вместе с собой переносят чужую культурную семантику.
А мы любим цветовую яркость. Мы южная мусульманская культура.
Культура солнца, морского горизонта и открытого пространства, что формирует свою танцевальную традицию. В которой даже композиционно важнее взаимодействие исполнителей, индивидуальность каждого танцора и внутренняя драматургия, чем безупречная синхронность ради внешнего эффекта. Это определенно наши еще не прокаченные скиллы.
Довольно часто дискуссии о современном танце сводятся к обсуждению отдельных движений: какие из них аутентичны, а какие — нет. И может создаться впечатление, что заучив их, мы сможем быстро решить этот вопрос. Но, как вы видите, проблема намного глубже.
Если перевести это в формат декоративно-прикладного искусства, движения — это орнамент, а орнамент всегда подчиняется форме. Можно досконально выучить каждый элемент народного орнамента, но собрать из них композицию, которая противоречит самой природе традиции. Потому важно учитывать все ее законы, контексты, условности и историю.
Ответим ли мы на этот глубинный вызов также успешно, как на тренды – вопрос болезненный. Потому что время работает против нас. Одно дело восстанавливать культуру спустя поколение после катастрофы. Совсем другое — переучивать новые поколения, принявшие «временные» сценические условности за историческую норму.
И речь уже идет далеко не о скрепах и сохранении традиций, теперь мы теряем гораздо более ценную вещь — собственный культурный язык.
И на первый взгляд кажется, что суть тренда в неожиданном сочетании традиционной хореографии и современной музыки. Но если обратиться к первоисточнику, можно заметить, что главный акцент в нем сделан на узнаваемость. А это уже интереснее.
Такой формат оказался хорошим тестом на состояние танцевальной традиции. Если при замене музыкального сопровождения хореография остается узнаваемой — она обладает собственной пластической системой. Именно поэтому так убедителен грузинский ролик. Уже с первых секунд становится понятно кто перед нами, прочитываются ритмика, характер движений и силуэт. Более того, партии танцев оказываются созвучны ландшафту, архитектуре и самому укладу жизни грузинского народа.
Их культура продолжает говорить на своем языке независимо от контекста. Тогда как крымскотатарский современный сценический танец в нем растворяется. И здесь речь идет не о конкретном ансамбле, а о явлении.
Последние три десятилетия наше искусство буквально возрождалось из пепла. Пока исследователи по крупицам восстанавливали утраченные традиции, танцевальные коллективы работали с тем, что сохранилось, а пробелы естественным образом заполняли элементами кавказской, балканской, турецкой и других тюркских культур. Это был закономерный и во многом необходимый этап выживания, но мы его так и не смогли перерасти.
Поэтому сегодня наш сценический танец имеет довольно универсальный «восточный» язык вместо того, чтобы начать говорить на собственном. Возможно, именно поэтому он так отзывается массовому зрителю: в нем есть точеный кавказский силуэт, казано-татарская визуальная стилистика, горская экспрессия мужских партий и понятная сценическая драматургия. При этом сама постановка может быть профессиональной, зрелищной и технически безупречной, но иметь в себе лишь пару крымскотатарских элементов.
Народный танец — это не просто набор красивых движений. В нем отражается характер народа, его образа жизни, исторического опыта и даже природной среды, в которой формировалась культура.
Особенно заметно это в мужском образе, который зачастую наследует воинскую традицию. Кавказский танец вырос из пластики горца, что строится вокруг ближнего боя: резкие выпады, взрывная динамика, демонстрация физической силы, готовность к поединку. Тогда как наша военная традиция была иной — в ее основе не горная пехота, а конница. Крымский воин прежде всего всадник и лучник, чье главное оружие не физический натиск, а скорость, манёвр, точность и самообладание. Он побеждает не грубой силой, а расчётом.
Именно поэтому мужская пластика старой крымскотатарской традиции отличается лёгкостью, непрерывностью движения и удивительной экономностью жеста. В ней нет демонстративной агрессии, но есть осторожность. Нет резких и громких выпадов, стремления эффектно выхватить пычак из ножен или подчеркнуть воинственность. Все мужские движения выверены и демонстрируют полное владение телом – от характерных подвижных плечей и до невесомости каждого прыжка. Грош цена тому всаднику, чей прыжок с коня был слышен за версту.
Не менее показателен и женский образ. В последнее время, мы привыкли видеть на сцене вытянутые силуэты, холодную сдержанность и почти лебединую пластику, но это не имеет ничего общего с крымскотатарской эстетикой.
Наша грация рождается не из точеного образа, а из легкости, эмоциональности и широты движений — созвучной природе и ритму крымской жизни. Тут важно заметить, что в основе народного женского костюма не конусообразные платья в пол, а чабувлы антер с клиньями, что расширяют линию бедер и прямоугольником доходят до лодыжки. Это задает совершенно иную пластику тела и походку. И разумеется, такой визуал дополняет и характер женской хореографии, что соединяет в себе благородную скромность с открытостью и порой даже озорством. Именно эти черты, как культуролог, я вижу в традиционной хореографии, и они буквально противоположны к тому что мы наследуем сегодня.
Даже парный танец, что появился у нас лишь в XX веке, строится на игре интереса и осторожности, а не завоевания. Достаточно посмотреть ранние выступления дуэта Мунира Аблаева и Джемиле Османовой.
Если же вдаваться в, казалось бы, банальные детали, то и столь модный белый цвет не просто неприсущ, а скорее диковинен для крымскотатарского костюма. Внутри нашей культуры белые одежды носили пожилые люди, совершившие хадж, в то время как во многих христианских этот цвет считается праздничным. Важно ли это в XXI веке? Важно, ведь когда подобные элементы незаметно переходят в современный крымскотатарский сценический образ, они вместе с собой переносят чужую культурную семантику.
А мы любим цветовую яркость. Мы южная мусульманская культура.
Культура солнца, морского горизонта и открытого пространства, что формирует свою танцевальную традицию. В которой даже композиционно важнее взаимодействие исполнителей, индивидуальность каждого танцора и внутренняя драматургия, чем безупречная синхронность ради внешнего эффекта. Это определенно наши еще не прокаченные скиллы.
Довольно часто дискуссии о современном танце сводятся к обсуждению отдельных движений: какие из них аутентичны, а какие — нет. И может создаться впечатление, что заучив их, мы сможем быстро решить этот вопрос. Но, как вы видите, проблема намного глубже.
Если перевести это в формат декоративно-прикладного искусства, движения — это орнамент, а орнамент всегда подчиняется форме. Можно досконально выучить каждый элемент народного орнамента, но собрать из них композицию, которая противоречит самой природе традиции. Потому важно учитывать все ее законы, контексты, условности и историю.
Ответим ли мы на этот глубинный вызов также успешно, как на тренды – вопрос болезненный. Потому что время работает против нас. Одно дело восстанавливать культуру спустя поколение после катастрофы. Совсем другое — переучивать новые поколения, принявшие «временные» сценические условности за историческую норму.
И речь уже идет далеко не о скрепах и сохранении традиций, теперь мы теряем гораздо более ценную вещь — собственный культурный язык.
